8 фигурантов разных политических дел рассказывают о своей жизни в России и в эмиграции.
География проекта — Уфа, Чебоксары, Новосибирск, Тюмень, Барнаул, Стамбул, Тбилиси, Киев, Калининград, Филадельфия, Тель-Авив, Берлин, Москва, Санкт-Петербург, Вильнюс.

Интро

— И вернуться в Россию после всех этих событий.
— У вас есть какое-то представление, сколько это может времени занять?
— На самом деле нет. Ну то есть, это может занять и всю жизнь.

0:00 / 20:06

ТЕКСТ

У истоков

— Люди по своему происхождению, мотивам примерно одинаковы в своих потребностях, просто у них чуть-чуть разные формы этих потребностей, но так-то они все базовые, одни и те же.

0:00 / 1:02:38

ТЕКСТ

Дело

Выпуск 02.20


— Я читала у Достоевского… есть такое произведение, которое называется «Бесы». И там абсолютно идентичная история, с анархистами, у них тоже была сеть по всем городам России, и они планировали революцию.

Побег

Выпуск 02.27


— Машину не пустили, сказали, кто хочет, идите в Литву. Ну я все свои вещи взял счастливый и пошёл до первой деревни, 4 км, национальный парк, нет света, просто потрясающий небо, звезды светят.

Возвращение или жизнь в эмиграции

Выпуск 03.05


— И это чувство ностальгии, горя, оно, к сожалению, сопровождало меня, и сопровождает сейчас, до сих пор.

Интро: «Наверное, на всю жизнь»

И.Ш. — Инна Шилина (Вильнюс)
М.П. — Максим Поляков (Москва)
А.М. — Артурас Морозовас (Вильнюс)
А.Г. — Айдар Губайдулин (Вильнюс)
Д.М. — Дмитрий Семенов (Вильнюс)
А.Т. — Анна Топчилова (Вильнюс)
А.М. — Антон Михальчук (Тбилиси)
Е.Ч. — Егор Чернюк (Берлин)
М.М. — Мария Мотузная (Санкт-Петербург)
А.Р. — Анна Ривина (Москва)
И.Р. — Ирина Бирюкова (Москва)

Стук в дверь и звонок:
[Откройте дверь, к вам полиция пришла. Откройте дверь]
А. Г. Я посмотрел в глазок, там полиция была, я открыл сразу. Мне сразу сказали: «Встань к стене»…
И.Ш. А сколько их было?
А. Г. Около 10 человек.
И. Б. Дочь, я, вот это, думаю, может вам, правда, вообще не приезжать? (смеется)
Я говорю, нет, мам. Абсолютно нет. Однозначно нет, я говорю, просто не знаю пока когда.
А.Т. Уже после того, как я оказалась в Украине, я сообщила маме о том, что происходит, где я сейчас и что будет дальше. Переживала, и переживает до сих пор. Ну как-то она знает, что у меня характер такой, я живучая.
А. М. Это был коридор либо в Сирию, либо с беженцами через Эгейское море.
А. Р. Эксперимент под названием «Российская федерация» я готова ставить на своей жизни, но точно не на жизни своих детей. Поскольку пока я не собираюсь о них думать, этот вопрос меня не волнует.
Е.Ч. Страховка на машине три часа назад закончилась, и это вообще, машину не пустили, сказали, кто хочет — идите в Литву.
Д. С. Сейчас, живя в Литве я немножко анализирую прошлое. Я помню, как выглядит флаг Литвы, мне в детстве очень нравилась эта расцветка, желтый, зеленый, красный.

Команда Nanook (Инна Шилина и Артурас Морозовас), а также российский интернет-журнал 7х7 (Максим Поляков) представляют совместный документальный проект «Пока горит красный» — серию подкастов о людях, которые подверглись политическим репрессиям в России, бежали и осели в Европе, временно скитаются или решили вернуться. Это аудио продолжение одноименного проекта Nanook об 11 российских политических беженцах в Литве, который вышел в 2018 году. В этот раз голоса 8 фигурантов разных политических дел сегодняшней России звучат из Вильнюса, Москвы, Санкт-Петербурга, Тбилиси и Берлина.

Это короткое введение в проект, в котором вы познакомитесь с обстоятельствами жизни в России и в эмиграции его героев, после столкновения с полицией, ФСБ и судебным делопроизводством, а также рисками в их профессиональной деятельности. Обстоятельный разговор с каждым из них станет частью следующих эпизодов.

М.П. Ой, а можно вас попросить, прям так с чемоданом стать, это супер. Ну, в смысле, так чемодан, ну, в смысле. И смотреть на меня, ну, в смысле, так прямо так, просто повернуться. Вот так, да. Сейчас.
М.П. Перед тем, как мы сядем и поедем, вы можете сказать «меня зовут Ирина Бирюкова»…
И.Б. Могу.
М.П. Не знаю, «мы сейчас стоим на заправке, собираемся ехать», ну куда ехать и зачем. Так, давайте.
И.Б. Меня зовут Ирина Бирюкова, я адвокат. Мы сейчас стоим на заправке у метро, собираемся ехать в Ярославль, там у меня процесс судебный. Завтра, правда.
М.П. Какой?
И.Б. По уголовному делу одного из моих доверителей, которого побили сотрудники, а обвиняют в том, что это он их побил.
Все, мы готовы, едем? Пристегивайтесь, иначе будет пищать.
Так, мой какой кофе, мой вот этот?
М.П. Да.
И.Б. Хорошо.
Готовили публикацию, довольно долго, понятно, что реакция какая-то должна быть на это все, мы надеялись, иначе смысла не было.
М.П. Публикация?
И.Б. Жени Макарова, видео избиения Жени Макарова, с «Новой газетой», вот это «10 минут в воспитательной комнате».

Звук из видеозаписи пыток в Ярославской колонии:
[Слышатся глухие стоны мужчины]
[Смотри, как кувалдой прикладывается]
[Колотит]
[Это турбо]
[Ты не против?]
[Наверное нет
[Давай, давай]
[У него нога опухает...]
[У меня рука опухает!]

И.Б. Это получилось сильно громче, чем мы ожидали даже. Когда начали сыпаться угрозы, я сначала не сказала, а потом, когда мне ребята позвонили, сказали: «Ира, с колонии ребята передают, что пусть она не едет, ей не жить». Мне вечером пишет: «Собирай чемодан, большой». Ладно, ты сама большая, а у тебя, говорит, дочь, все, давай, езжай, билет пока в один конец.
Когда мы прилетели в эту страну, и нас встретили в аэропорту, нас забрали, посадили в машину, начали рассказывать, что надо делать, что не надо делать, где мы будем жить, кто будет рядом, не рядом, надо-не надо ли круглосуточная охрана, еще что-то такое, — сейчас это все довольно смешно уже кажется. И мне Лерка такая, сидит в машине, мы сидели на заднем сидении, а ребята сидели впереди, которые встречали. И она такая мне на ухо говорит: «Мам, я чувствую себя Сноуденом».

Э. А. Значит, чай ты пока не сменил на кофе.
Е.Ч. Нет, я пью кофе, но ты чай чай предложил. После третьей чашки я начинаю думать о количестве употребленного кофеина, поэтому, и меньше стыда, да?.. Важно, когда стыда мало. Ну, чуть поменьше, чем обычно.
Э.А. Я радиожурналист Эрик Альбрехт, пьем чай с Егором Чернюком, бывшим координатором штаба Навального в Калининграде, который прилетел в Берлин из Америки, чтобы встретиться со своими родителями.
Е.Ч. Для слушателей этого эпизода покажется — не знаю, что им может показаться — но я все равно хотел бы сказать, что последние полтора года жизни в Америке, они, наверное, были в эмоциональном плане самые тяжелые в моей жизни. Отсутствие дома, отсутствие комфорта в жизни, такого очага, чего-то семейного нет, потому что родители мои где-то там, люди, с которыми у меня больше не получается поддерживать отношения, оно где-то осталось, в моем исковерканном понимании моей ранней молодости в Калининграде, и это чувство ностальгии, горя, оно, к сожалению, приходило, сопровождало меня, и сопровождает сейчас, до сих пор.
Э.А. Там хорошо, но не так хорошо.
Е.Ч. Да.
Э.А. Хорошо. Есть еще вопросы?
М.П. Нет, только слова благодарности тебе, Эрик, за помощь.
Э.А. Пока неизвестно, что записалось. Нет, записалось, все хорошо.

Запись с трибуны футбольного стадиона в Москве:
[Вперед Локомотив - Москва, вперед Локомотив - Москва!]
Д.С. Ну, я сейчас болею за 2 команды: в России это был Локомотив - Москва, и до сих пор за него болею, просто не могу ходить на матчи, а здесь за Žalgiris - Vilnius. Я в России всегда ходил на ультра-сектор. И здесь, если пойду на футбол, то пойду на ультра-сектор.
Запись с трибуны футбольного стадиона в Вильнюсе:
[Ultras]
[Русский шпион. Это мой друг литовец, русский литовец. Теперь он решил, что он литовец. Теперь он прыгает под сектором и шевелит губами, потому что не знает литовского]
Д.С. Поскольку я очень влюбился в Литву и у меня долгосрочные планы на эту страну, то я очень хочу социализироваться, интегрироваться, выучить язык. С кем лучше всего интегрироваться? Конечно, с местными националистами.
И.Ш. Представьтесь так, как вы считаете нужным.
Д.С Меня зовут Дмитрий Семенов, я родом из Чувашии, родился в городе Чебоксары, что является столицей Чувашии. Учился, заканчивал Чувашский государственный университет, исторический факультет, служил в армии, во внутренних войсках, которые теперь Росгвардия. Так вот судьба сложилась (ухмыляется). А потом, я еще и в университете, и до армии занимался политическим активизмом в разных движениях и партиях, потом после армии работал журналистом.
И.Ш. И как далось это решение остаться?
Д.С. Первоначально терзали сомнения, правильно ли это было. Может быть все-таки нужно вернуться. Как я могу быть полезен, находясь в Литве, для России.
И.Ш. А вы, когда говорите, что служили в Росгвардии, много вопросов задают?
Д.С. Ну обычно люди удивляются просто. Но я говорю, что меня не брали на все эти акции.
И.Ш. Вот если сконструировать такую ситуацию, что вас все-таки взяли на один из митингов, где произошли, уу, я забыла слово, по-литовски „riaušės“... ну, беспорядки?
Д.С. Да, да.
И.Ш. Как бы вы этот конфликт разрешили, с тем, что вам нужно выполнять свой долг, и ваши убеждения, наверное, чисто человеческие?
Д.С. Не знаю, это сложный вопрос. Я думал тоже над ним. Если абстрагироваться и считать, что Россия демократическая страна, где соблюдаются все права и законы, и тебя отправляют на такой митинг, и ты реально видишь массовые беспорядки, в нормальном понимании этого слова, не в кавычках, то конечно, я честно бы исполнял свой долг по пресечению этих массовых беспорядков. Когда манифестанты жгут машины, переворачивают машины, бомбят стекла… В российских реалиях — я не знаю, как бы себя повел. Ослушаться приказа я, наверное, не смог бы. Колошматить людей дубинками направо и налево, наверное, я бы не стал. То есть, я бы, наверное, постарался бы найти какой-то срединный путь, чтобы сделать вид, что ты вроде бы выполняешь приказ, и…
И.Ш. То есть, на демонстративный отказ от выполнения вы бы тоже не решились?
Д.С. Это же сложно сделать. Когда ты знаешь, что ты находишься в закрытом обществе, у тебя нет ни телефона, ни интернета — это очень сложно сделать.

Запись (Арестанты дела 212) разгона мирной акции 27 июля на Театральной площади в Москве:

[Это он сделал! Он кинул!]
[Провокатор, *****! Провокаторов на мясо!]
[*****, ну нахера на нас собак теперь...]
[Собаки их ведут, а не они]
[Позор! Позор! Позор!]
[Помогите!] [Люди! Помогите мне! Помогите мне!]

А.Г. Весь этот эпизод произошел на Лубянке около «Детского мира», когда Росгвардия начала избивать людей дубинками, люди начали реагировать на это.

Айдар Губайдулин, программист, полгода назад во время митинга в Москве бросил в сторону росгвардейца пустую пластиковую бутылку, теперь находится в международном розыске по так называемому «Московскому делу».

А.Г. То есть, когда я бросил эту бутылку, и не попал, я практически в следующий же момент понял, что нельзя было этого делать, что это было лишним. Что это может повлечь какие-то последствия.
И.Ш. Какая это бутылка была?
А.Г. По-моему, 0,5… в смысле, не большая.
0,5, маленькая, да?
А.М. Поэтому у нас очень хорошая система депозита, берешь и бросаешь…
Ты знал что-нибудь про Литву до этого?
А.Г. Я знал, что такая страна есть, что она из стран Балтии, и в принципе все. Никаких подробностей, и какая тут жизнь, какие тут люди…
И.Ш. Заметь, он сказал «из стран Балтии», а не «Прибалтики».
А.Г. Мне просто на это уже указали, и сказали, что лучше не говорить слова «Прибалтика».
А.Г. Мама сейчас говорит, что, наверное, надо было остаться, и может быть ты бы получил условный срок, и спокойно бы жил в России. Но как-то сидеть и ждать этой божьей милости, что ты получишь условный срок, или твое дело закроют, или тебе дадут штраф вместо реального заключения. Если есть риск сесть на 2-3 года, и при этом есть возможность уехать и жить спокойной жизнью, то зачем рисковать. Надо просто собраться и уезжать.
И.Ш. Ну да, в то же время ты жил в мегаполисе, а сейчас приехал в европейскую столицу — но она такая маленькая. И жизнь тут совсем по-другому устроена. И может даже показаться некоторой провинцией, да? Как ты эмоционально все это принял?
А.Г. Поначалу казалось, что все очень медленно, но сейчас вроде нормально. Я как-то довольно быстро ко всему привыкаю. И к тюрьме, и к маленьким городам.

М.П. консьержу: Здрасти, «Насилию нет».
Поднимаюсь к Анне Ривиной, руководителю проекта «Насилию нет» в Москве.
Вспомни твое первое соприкосновение с Болотным делом. Вспомни, что это было: бумагу тебе прислали или с обыском пришли?
А.Р. Семь утра, завалились пять или шесть человек, достали меня из кровати, я сказала: «Заходите пожалуйста, что вы хотите, чай или кофе». Они начали себя очень неловко вести, потому что они ожидают обычно другого приема. Я говорю: «Ну, смотрите, вот здесь у меня трусы, здесь у меня лифчики. Вот там на антресолях есть одна книжка, не могу достать, помогите пожалуйста». Они туда в итоге не полезли. Вот страха я не припомню, мне в таких ситуациях все время кажется, что это какое-то кино. Я была свидетелем со стороны обвинения, и от меня все время в Следственном комитете требовали, чтобы я рассказала, кто же спонсирует революцию. Я говорю: «Я не знаю». В итоге передо мной сидит следователь, который звонит, говорит: «Ривина сказала, что она не знает». И ему отвечают: «Она не может не знать, спрашивайте дальше».

А.Т. Меня зовут Топчилова Анна, я беженка по делу «Сети».
И.Ш. А каким образом вы проходите по делу, в качестве кого?
А.Т. Ну, на самом деле мой статус в деле довольно смутный, в начале, когда только дело началось, я приходила как свидетельница, а в дальнейшем у меня был разговор с кем-то из ФСБ, я уже не помню его должность, и он мне сказал, что меня можно переквалифицировать из свидетеля в обвиняемую, в следствии чего я приняла решение уехать.
И.Ш. Такие названия звучат… я просто читала и думала, хороший литератор должен был такое придумать.
А.Т. Знаете, самое забавное, что я читала у Достоевского… есть такое произведение, которое называется «Бесы». И там абсолютно идентичная история, с анархистами, у них тоже была сеть по всем городам России, и они планировали революцию. Вот то же самое. И я просто думала, может кто-то перечитал Достоевского, когда придумывал это дело.
И.Ш. Чем вы сейчас занимаетесь?
А.Т. Я сейчас учусь, я сейчас нахожусь в программе интеграции, то есть я получила беженство не так давно. И я пошла на учебу, чтобы получить профессиональные навыки и в дальнейшем найти работу. И на учебе я получаю стипендию.
И.Ш. А где вы учитесь, и чему вы учитесь?
А.Т. Я учусь на кондитера, это идет от Биржи труда, от службы занятости.Это центр обучения. Биржа труда направляет туда всех, кто хочет учиться. Я нахожусь в группе с людьми… там, кроме меня, беженцев нет — все литовцы.

[А, ладно. Включаю!]

М.М. Меня зовут Мотузная Мария, я сейчас живу в Санкт-Петербурге. Суть моего дела была в обвинениях меня по двум статьям, это 282, экстремизм, и 148, оскорбление чувств верующих. Поводом к этому были сохраненные картинки «вКонтакте», то есть, ничего криминального, по сути. И, естественно, не желая оказаться за решеткой, по итогу я уехала из страны. Сначала я оказалась в Киеве, потому что думала, что смогу там сделать визу, поехать куда-то дальше, там у меня немного не сложилось. Мне потом помогли сделать визу в Литву, я уехала в Литву, жила там. Как только переехала в Литву, буквально через месяц мое уголовное дело закрыли, я пожила еще там, поняла, что хочу все-таки вернуться домой. В общем именно там я поняла, что я патриот. То есть, тогда, когда я жила в России, мне настолько все казалось ужасным, плохим, и прочее, что я вообще никогда в жизни не считала себя патриотом. Я думала, что я ненавижу эту страну, все такое. Но когда я уехала и пожила в Киеве, в Вильнюсе, это все считается, я поняла, насколько много преимуществ в России, например — ну ладно, Киев не считается, они очень похожи, Вильнюс, допустим. Насколько реально у нас не так уж и плохо. Я эту фразу очень редко говорю вслух, потому что мне кажется, что меня сразу воспримут как пропагандистку, которая продалась кому-то, или еще что-то, потому что люди, реально большинство, которые сейчас придерживаются каких-то либеральных ценностей, они не жили за границей, они вот так же, как я раньше, ненавидят Путина и всех остальных, ненавидят все вокруг, и они не знают реальные минусы Европы перед Россией, и там все такое. Я настолько скучала по России, настолько у меня патриотизм начал в груди разрастаться, ну, именно, здоровый патриотизм, к стране, что я прям часто плакала, смотрела... когда я смотрела какие-то митинги, я вообще рыдала каждый раз, то есть, у меня усилилась как-то эта эмпатия к людям в России, намного сильнее, чем она была раньше. Я спорила со своими друзьями, которые такие же эмигранты, которые «нет, мы не вернемся, да вообще мы литовцы, и срать на Россию», я вообще там, меня аж раздирало: «Как вы можете, это же Родина»…

А.М. Я никогда не был патриотом, я абсолютный глобалист, я считаю, что если ты что-то делаешь, то это делаешь не для какого-то государства, а делаешь для общества, для всего общества. Вот. В частности, я люблю то общество, в котором я вырос. Но не государственную систему в том виде символов, в котором мы привыкли ее считать. Поэтому я никогда не был патриотом.
А.М. Меня зовут Антон Михальчук, мне 29 лет, я родился в городе Тюмени. Сейчас я в Тбилиси, в Грузии, совсем недавно, неделю, потому что сейчас это самое удобное и безопасное место моего пребывания. Но это в определенном смысле кочевничество. Период моего отъезда, а это чуть больше года, наверное, я жил, может, в 11 странах. Подать на беженство — это ограничить себя на какое-то время, во-первых, в правах; во-вторых, это в большей части отказ от российского гражданства. А так, как я работаю с большего с российской политической системой, я бы хотел и дальше с ней работать. И вернуться в Россию после всех этих событий.
И.Ш. У вас есть какое-то представление, сколько это может времени занять?
А.М. На самом деле нет. Ну то есть, это может занять и всю жизнь.

«Пока горит красный»: следите за выходом эпизодов документального аудиосериала «Пока горит красный», первая серия — уже через неделю на Nyla Ru.

А пока про российских активистов, которые получили политическое убежище в Литве, вы можете прочитать в первой части этого проекта на русском, литовском и английском языках по адресу nanook.lt/poka-gorit-krasnyj

У истоков: «Мне сейчас не просто жить без этого»

И.Ш. — Инна Шилина, журналист Nanook, (Вильнюс)
М.П. — Максим Поляков, журналист 7x7, (Сыктывкар — Москва)
А.М. — Артурас Морозовас Nanook, журналист (Вильнюс)
Э.А. — Эрик Альбрехт, журналист (Берлин)

А.Г. — Айдар Губайдулин, «Московское дело», (Вильнюс)
Д.М. — Дмитрий Семенов, экс-координатор «Открытой России» в Чувашии
(Вильнюс)
А.М. — Антон Михальчук, экс-координатор «Открытой России» в Тюмени (Тбилиси)
Е.Ч. — Егор Чернюк, экс-координатор штаба Навального в Калининграде (Филадельфия — Берлин)
М.М. — Мария Мотузная, «Дело Марии Мотузной» (Санкт-Петербург)
А.Р. — Анна Ривина, руководитель организации «Насилию.нет», «Болотное дело»
(Москва)
А.Т. — Анна Топчилова, дело «Сети»*, (Вильнюс)
И.Б. — Ирина Бирюкова, юрист фонда «Общественный вердикт», дело о пытках в Ярославской колонии, (Москва)

И.Ш. Жизнь героев документального аудио сериала «Пока горит красный» протекала в разных российских
городах, мерно или бурно, и с разной целеустремленностью, пока в нее не ворвалось государство в лице
местной полиции и ФСБ. Все они без исключения вынуждены были уехать из России, хотя бы на время. Одни
рассказывают о ней уже в прошедшем времени — это страницы детства и проведенной там юности и начало,
только начало, профессиональной деятельности. В Барнауле, Уфе, Тюмени, Чебоксарах, Калининграде. Другие
потом вернулись. В этом эпизоде — 6 историй о том, что было до или после тех событий, которые внесли
серьезные изменения в ход их жизни. У микрофона Инна Шилина.

Рассказ Анны Ривиной из Москвы — в настоящем времени. Она руководитель общественной организации
«Насилию.нет», которая берет на себя функции государства по защите граждан от домашнего насилия, пока
оно (государство) «защищает» российское общество от нее и ей подобных. Анна проходила свидетелем по
«Болотному делу», и дважды сбегала в Израиль. В первом эпизоде она рассказывала, как от нее требовали
ответа на вопрос, кто спонсирует революцию.

Наш российский коллега Максим Поляков из интернет-журнала 7х7 говорит с Анной в баре на Патриарших
прудах. Потом находят место потише.

Девушка в баре: А что вы делаете?
М.П..: Записываю звук.

М.П.: Говорят, барменом может быть кто угодно. Это правда?
А.Р.: Это абсолютная правда, и мы сегодня еще пытаемся доказать, что бармены могут себя вести так, как
от них не ожидают.
М.П.: Как это?
А.Р.: Мы придумали сделать такую вечеринку, чтобы люди смогли прийти, выпить коктейли, а все деньги были
бы переведены в центр «Насилию.нет». Но мы очень часто слышим, что женщины виноваты в том, что у них
короткая юбка, что они выпили, тому подобное, поэтому решили сегодня декларативно заявиться в самом
коротком, самом оголенном, с декольте, и все это говорит только об одном — что женщина может делать все,
что угодно…
М.П.: (смеется) вы же преподаете?
А.Р.: Да, я преподаю семейное право, это правда. И это лишний раз доказывает, что здесь нет
противоречия. На самом деле здесь можно вспомнить смешную историю про то, как преподавательница выложила
свою фотографию в купальнике, потом в итоге на нее было столько гонений… Я могу сказать, что я преподаю,
я кандидат юридических наук, это не мешает мне ходить в очень коротких шортах, и это не дает людям права
судить обо мне, что из-за этого со мной можно делать то, что вздумается.
М.П.: Крутяк (смеется). Не появилось ощущения, что что-то может пойти не так и, например, на эту
вечеринку могут прийти люди в масках и устроить тут кордебалет и всякое такое?
А.Р.: Я могу сказать, что у меня этого ощущения было гораздо больше, когда я занималась политическим
активизмом, ездила на выборы, избирателем баллотировалась в муниципальные депутаты, и у меня был обыск и
допрос, это очень мало приятного, когда в семь утра к тебе заваливается много людей. Но я сегодня
занимаюсь той темой, которую я случайно для себя открыла четыре года назад, и я абсолютно искренне верю
в то, что я делаю. Если мне на лбу напишут, что я иностранный агент, ко мне придут люди и скажут, что я
делаю что-то плохое, я точно знаю, что я им не поверю.
М.П.: В какой момент появилась идея сделать проект, которым ты сейчас занимаешься, вокруг тебя много
прекрасных людей, и так далее. Как это произошло, как это щелкнуло?
А.Р.: Это было мой второй раз в Израиле, и когда я полгода сидела на балконе, смотрела на море и писала
диссертацию, я совершенно случайно прочитала статью одной журналистки, которая написала, что ее избил
молодой человек, когда они решили расстаться, и я была в шоке, потому что я первый раз смогла поставить
себя на место этой девушки. Ее зовут Анна Жавнерович. И там она описала, как не работала ни полицейская
система, ни судебная, как потом этого человека признали виновным, но амнистировали в честь годовщины
победы в Великой отечественной войне, то есть абсолютный сюр. И я поняла, что я вообще никогда в жизни
не слышала о том, что проблема домашнего насилия существует. В Израиле, где я находилась, если пойти в
больницу или в общественный туалет, на нескольких языках написано, куда звонить, обращаться за помощью,
и я просто начала смотреть, есть ли информация об этом. Если забить по-русски «домашнее насилие», тогда
не было вообще никаких ни сайтов, ни организаций, ничего. Даже для того, чтобы узнать о существующих
организациях, нужно было проделать очень долгий путь. Если забить по-английски “domestic violence”,
очевидно, что миллиард сайтов, Австралия, Англия, Америка, все что угодно. И я поняла, что меня
возмущает не то, что есть это насилие, а отношение к этому насилию. Опять-таки, если мы говорим,
условно, про коррупцию, то люди говорят: «Ну, коррупция — это плохо», если мы говорим про убийства, люди
говорят: «Ну, это плохо». А если мужчина избил девушку, которая решила с ним расстаться, то общество
говорит: «Сама виновата, что ж она такого сделала». Я поняла, что это очень сильно меня возмутило.
М.П.: Невозможность увидеть более быстрые результаты, невозможность быстрее и лучше, тем более, когда ты
жил за границей, ты видишь, как там работают государственные институты и механизмы, — у тебя нет
ощущения, что это путь, который займет дофигище времени, для того чтобы тема “domestic violence”
перестала быть такой, что какие-то люди выходят на митинги против этого?
А.Р.: Я думаю, что у меня могло бы быть это ощущение, если бы я не чувствовала, что мы реально меняем
действительность. Я понимаю, что каждый раз, когда я повторяю одно и то же, одно и то же, одно и то же,
— еще один человек услышал, еще один человек задумался. Мы действительно начинаем жить в другой
реальности. Очевидный факт, что, когда я начинала этим заниматься, об этой проблеме столько не говорили,
так не говорили, столько не помогали и столько не привлекали внимания. Я знаю, что я своим трудом, как
минимум, сделала не мало. Благодаря мне об этом сказала и Собчак, и Ира Горбачева, и много других
известных людей, и мы сделали много проектов и без селебов, которые действительно помогают сотням тысяч
человек. Поэтому я как раз понимаю, что я взяла ту тему, которая совсем новая даже для тех, кто против
коррупции. Например, я пару недель назад была в ролике «Навальный LIVE», это первый раз, потому что до
этого Навальный вообще не воспринимал ни женскую повестку, ни феминистскую, а сейчас он понял, что
закрывать глаза уже не получается. Поэтому, конечно, все меняется, и мне, конечно, очень любопытно, что
я в один день могу пойти и на «Дождь», и на «Первый канал», на «НТВ», куда угодно, и очевидно, что
сейчас спрос к этой теме колоссальный, и это пройдет. И хорошо, что так. Я бы сказала, что, конечно же,
очень грустно, что мы наблюдаем с законом против насилия, который никак не принимается, это все
печально, но в какой-то момент, когда ты каждый день думаешь о Путине очень много, его становится так
много в твоей жизни, что единственный вариант выжить — это просто перестать о нем думать. Действительно,
Путин как дождь, он идет, и это не меняет моего отношения к тому, что я не одобряю то, что происходит с
нашим телевидением, с судом, с избирательными процессами, но я просто больше не могу о нем думать. Мысль
о том, что сейчас можно сесть и посмотреть его пресс-конференцию — она так грустна, эта мысль. И я
понимаю, что есть вещи, лично для меня более важные, которые и в системном плане что-то меняют.
Например, мне намного важнее докопаться до всех московских полицейских, что бы была информация, куда
обращаться пострадавшим от насилия. Я считаю, что это явление — безусловно системное, это не победа
маленьких дел.

И.Ш.: Мария Мотузная, фигурант «Дела Марии Мотузной». Маша разместила в социальных сетях мемы, на
которые вы бы просто поставили «лайк» или «дизлайк», но российское государство вменило ей экстремизм.
Она бежала из страны, сначала в Киев, затем в Вильнюс. Благодаря общественному резонансу статью
декриминализировали, а она решила вернуться. Максим беседует с Марией в Петербурге.

М.М.: Ну, на тот момент именно, когда ко мне пришли с обыском, я собиралась уезжать работать в Китай
учителем английского. И там буквально на днях у меня было собеседование на визу. Хотела жить в другой
стране. Вообще, до этого как бы меня интересовала политика, я ходила на митинги различные, там
Навального и прочее, но как раз это случилось, ко мне пришли с обыском буквально на следующий день после
инаугурации Путина, вот, 18 год это был, и я в тот момент подумала «да все как бы», типа мне уже
неинтересно бороться, смысл еще там 4 года, а, каких 4, господи, 6 лет еще впереди и решила уехать из
страны, и просто как бы имея возможность вернуться. Просто работать уехать, вот, ну как бы потом просто
появилась подписка о невыезде, и мои все планы обломались.
М.П. Это все понятно, но как бы Мария, что делала в этот момент? Она работала, она училась?
М.М.: На тот момент я учила плотно английский, занималась этим, чтобы сдать экзамены, на то, чтобы
получить работу вот в Китае. Я занималась этим, ну не знаю, около 4 месяцев, я получила работу,
собиралась ехать. До этого я работала в банке, просто персональным менеджером, потом по работе с VIP
клиентами. Все, потом уволилась, потому что мне надоело там работать, и решила, что вот я поеду куда-то
из России. Вот как-то так.
М.П.: Ага, что это за город был? Я так понимаю, что желание уехать, оно возможно возникло, ну в смысле,
из России, в том числе…
М.М.: Ну да, конечно, я и хотела оттуда уехать, не только... то есть я могла переехать, например, в
Москву, как бы изначально хотела вообще уехать из Барнаула. Это город, там население где-то 700 с
небольшим тысяч человек, вот. Как бы, в принципе, не маленький, это столица Алтайского края, но там все
очень плохо и там в плане зарплаты, в плане образования, ну, вообще всего, то есть там прям очень
далекая глубинка. Чем дальше от Москвы, тем вообще, мне кажется, все гораздо хуже и по взглядам людей,
по прогрессивности и так далее.
М.П.: Ну, смотрите, вот политика, где государство, в лице силовиков, которые к вам домой пришли, они
как-то неожиданно, возможно неожиданно появились… Вы можете вспомнить, вот до этого момента, вы как-то
жили своей жизнью, там банк, учили английский, были планы, о чем вы с друзьями разговаривали, не знаю,
сидя на кухне?
М.М.: Вот в том-то и дело, почему я хотела уехать, потому что не было особо интересов у людей, то есть
мы обсуждали какие-то... вообще какую-то фигню, какие-то мемы, не знаю, там телек смотрели, фильмы, то
есть просто не было чего-то вот такого… не знаю, блин, как объяснить. То есть я все обсуждала,
разговаривала, куда лучше уехать, какие там страны, все такое, вот.
М.П.: Почему Китай?
М.М.: Ну, потому что там просто было получить работу, потому что там есть такой своеобразный культ белых
людей, то есть там, в принципе, любой желающий, мне кажется, может устроиться, а я не имела тогда
каких-то особых навыков, чтоб где-то в Европе получить работу, например. Поэтому вот я решила, что
Китай, в принципе, неплохо. Ну вот и как бы думала, что после Китая, какие-то планы там на жизнь
обсуждала с друзьями, думала, что после Китая там накоплю денег, не знаю, поеду в Испанию. Я мечтала
всегда там жить, вот.
М.П.: А вы помните свое первое соприкосновение серьезное, после которого как бы несколько жизнь
поменялась, с Навальным? В смысле, не знаю, это ролики Навального, интервью, вот первый раз, когда вы
поняли, что вот что-то здесь отзывается в сердце?
М.М.: Ну вообще, самый первый раз я о нем узнала еще в 2013 году, мне рассказал друг, вот. Мне тогда
только 18 лет исполнилось. Он мне рассказал про… Тогда как раз шел процесс по «Кировлесу», вот. Я даже
смотрела трансляцию, но я особо не понимала ничего, ну то есть я как бы понимала, что он как бы молодец,
а там Путин не молодец, но я не понимала в чем суть, вот. Потом у меня как бы началась студенческая
жизнь, я забила на все это, вот, а уже как раз вот когда вышло расследование «Он вам не Димон», это вот
самое известное. Я его посмотрела и почему-то ну прямо сильно очень прониклась, я прям хотела устроиться
в штаб в Барнауле координатором или там не помню уже кем-то, короче, там уже была занята должность,
ходила на открытие, вот когда он приезжал, когда Зеленкой его в первый раз облили, это в Барнауле было.
И я прям помню, что я спалилась еще сильно, что я сказала на работе, что я заболела или что-то такое,
короче, а там была трансляция и получилось так, что его из зала выгнали в самый последний момент, и он
на сугробе все рассказывал, а я в силу своего роста выделялась как бы в толпе, и вот уже трансляция на
«Youtube». Меня коллеги спалили, скинули скрин, короче, где там моя голова торчит, типа ну понятно, все,
болеешь ты. Ну, как бы ничего, все поняли все, вот. И с того момента как бы я прям начала активно все
это там транслировать на своих, на свой круг общения, надо мной постоянно все шутили из-за этого, я как
дура, наверное, выглядела.
М.П.: Ну типа шутили, шутили как?
М.М.: Как-то был митинг 12 июня, я на него не смогла пойти, я плохо себя чувствовала, и были там знаю
вертолеты летали в небе, и все такие: «О, Маш, там Навальный смотрит, почему ты не пришла на митинг».
Там типа такое, как-бы по-доброму, но знаете, как над юродивой такой. Просто потому что, не потому что
они какие-то плохие, а им просто неинтересно. В Барнауле просто у людей реально интерес, они там думают,
как микрозайм очередной взять до зарплаты или, не знаю, починить стиральную машинку. Короче, людям
просто... в их картину мира не вписывается политика, просто потому что у них единственный интерес, как
выжить, вот, поэтому на меня смотрели просто как на блаженную.

И.Ш.: Антон Михальчук, бывший координатор «Открытой России» в Тюмени, номадист и даже «абсолютный
глобалист», по его словам. О плюсах номадизма он расскажет в следующих эпизодах, а пока из Тбилиси по
скайпу он рассказывает о родной Тюмени. Обязательно прислушайтесь к пению тбилисских птиц в январе.

И.Ш.: А вы могли бы как-то описать это общество, в котором выросли? Ну может быть формальным языком или
просто какими-то деталями.
А.М.: Вообще я вырос в Сибири, это совершенно отдельный тип людей, мне кажется, и класс людей, с другим
чувством мышления, с другой сформированной культурной группой, и у него какие-то свои существующие
социальные нормы.
И.Ш.: А вот расскажите про это. Какие это другие социальные нормы?
А.М.: Вы знаете, мне всегда тот город, в котором я рос, было такое ощущение, что мы живем где-то на
Луне, на Луне далеко от всего окружающего мира. Ну потому что там до одного крупного города 1000 км, до
другого крупного города 500 км, и так далее, что мы совершенно изолированы и все, что происходит вокруг
нас, нас не касается вообще. Она есть только в телевизоре, где-то в книжках, в компьютерных играх и все
что там, это вообще не происходит здесь. Вот так вот люди и живут достаточно замкнуто, внутри своих
бытовых проблем, внутри проблем своего небольшого мира, наверное, я бы так и охарактеризовал вот эти
маленькие города сибирские, которые за Уралом и так далее. Но это по ментальности такое ощущение
складывается, а вот охарактеризовать со стороны чувств, я не знаю, я не подберу такую палитру слов. Люди
примерно по своему происхождению, мотивам одинаковы в своих потребностях, просто у них чуть-чуть разные,
чуть-чуть разные формы этих потребностей, но так-то они все базовые, одни и те же.
И.Ш.: Скажите, а какая Ваша первоначальная специальность, где вы учились, чему вы учились?
А.М.: Я учился на факультете политологии и учился на факультете государственного и муниципального
управления. Это все Тюменский государственный университет.
И.Ш.: И вы, в принципе, там и оставались, в Тюмени?
А.М.: Да.
И.Ш.: Вы не переезжали?
А.М.: Нет, я не переезжал, и я вел там свою политическую деятельность.
И.Ш.: Скажите, а вы к политической деятельности пришли, будучи еще школьником, в студенчестве или когда
вы закончили уже, когда это пришло?
А.М.: Еще школьником, по-моему, в десятом классе я уже работал на избирательных кампаниях, вот. Но
избирательный цикл в Тюмени бывает очень редко. То есть там выборов не так много всегда. И это единый
день голосования, поэтому работать на политических проектах приходилось всегда, ну, там год через два
примерно. И вот так вот со школы и до настоящего времени, я и там существовал, постоянно работал на
разных выборах в самой Тюмени, в других городах, потом политические проекты стали больше из моего опыта.
Потом я уже начал заниматься президентскими кампаниями, был уполномоченным на президентских кампаниях,
там главой штабов руководил, потом уже стал возглавлять сетевое движение «Открытая Россия».
И.Ш.: А какая примерно вообще политическая повестка в Тюмени? Если ты куда-то стремишься избраться, что
ты должен людям предложить, чего они ждут?
А.М.: Тюменскую область мы называем как электоральный султанат. То есть это регион, в котором выборов не
существует. Они полностью абсолютно формируются так, как это делает администрация, то есть 99%.
Электорат у нас причем по своему характеру совершенно пассивен или наоборот очень отторгается от участия
в выборах, всегда. Предлагать или формировать какой-то ключевой месседж своему электорату очень сложно,
но в последнее время сформировались самые понятные такие левые тенденции, потому что люди идут
голосовать за тех, кто им обещает более-менее достойные цены в магазине, те, кто обещает снижение
ипотеки и те, кто обещает будущее их детям адекватное и такое. То есть очень левая повестка формируется.
И.Ш.: Вы занимались именно такой повесткой?
А.М.: Вы знаете, у каждого кандидата есть своя программа, и моя задача была ее расфокусировать на
избирателя. Когда я работал в сетевом движении «Открытая Россия» координатором, у нас была повестка
связанная больше с дискредитацией власти, ну, то есть коррупция, ее неспособность и прочее.

И.Ш.: Егор Чернюк, бывший координатор штаба навального в Калининграде и немецкий журналист Эрик Альбрехт
продолжают пить час в Берлине, а Максим на связи с ними в Москве. Напомним, Егор не может вернуться в
Россию и на рождество прилетел в Берлин, чтобы встретиться с родителями.

М.П.: Хорошо. Егор, вот я пытался подумать, представить, чем вы занимались до того, как вам стала
интересна политика, вот вы пришли в штаб Навального и так далее. Это как бы то, что я прочитал в
интервью разных людей, оно не дало мне этого представления. Вы можете вспомнить до момента, как вам,
собственно говоря, стала интересна политическая деятельность, помощь разным людям, активистские разные
вещи, чем вы занимались, из чего состоял ваш день?
Е.Ч. : Наверное, ответить на этот вопрос можно следующим образом, я родился в Калининградской области, в
Калининграде. Для тех кто не знает, что такое Калининград, это анклав, мне кажется, что это анклав.
Территория России, клочок бывший Германии, Пруссии, а вокруг Польша, Литва и 1.500 км от Москвы. И ты
вот живешь в этом, рождаешься, растешь и ходишь вокруг немецких остатков немецких зданий, каких-то
советских военных баз и все это вместе перемешано, такой винегрет любопытный. И ты живешь там, и вот
тебе рассказывают в школе как… ну, ты должен учить Пушкина, Достоевского, и ты русский человек, и ты
идешь играть на флейте Шопена музыкального в музыкальную школу, которая находится в немецком здании,
выходишь, едешь на старом немецком автобусе домой в поселок, который раньше был военной базой Советской
и ты себе... И у тебя даже нет понимания, что такое жить на территории, когда между городами нет границ
и у тебя нет этого понимания. И вот эти вот две вещи они складывались в такую картина непонятную и мне
сложно было себя идентифицировать как личность, мне всегда было тяжело понять, вот почему я должен
читать Достоевского и учить стихи Пушкина, говорить на русском языке, когда оно непонятно, что ты вообще
такое. В тринадцатом году… это был тринадцатый год, когда Навальный? Да, в тринадцатом году, когда
Навальный шел в мэры Москвы, я тогда понял, что мои какие-то взросшие ценности демократии, инклюзивных
институтов, свободы слова, такие, какие там из телевизора с американских фильмов шли и которые я не
получал, не получал обратной связи среди там в школе и среди своих сверстников, среди родителей и их
друзей. Я понял, что вот те люди, которые представляли активный класс в Москве, которые выходили на
митинги. И мне как-то на подсознательном уровне казалось, что я вот, наконец, я нашел себя, вот это
часть моей жизни неотъемлемая. Особенно когда Крым случился, вот тогда был такой прям раздел среди, мне
кажется, в моем понимании, политики и общества российского. И тогда, вот того момента я начал более
активно интересоваться политикой, вовлекаться в какой-то политический процесс, даже хотя бы помощь в
организации митинга. Вот когда Борис Немцов с Навальным в 15 году организовывали марш весна, и я
организовывал раздачу листовок на митинг, а потом на следующий день Бориса Немцова убили. Но не то чтобы
я полностью был вовлечен в процесс, все равно моя главная задача была это школа и поступление в
престижный американский ВУЗ. Я закончил музыкальную школу по классу флейта, я закончил художественную
школу, так как хотел стать архитектором, потом осознал к концу школу, что в 21 век профессия архитектора
не дает... Там нет пространства для творчества настолько, как, например, в IT предпринимательстве,
поэтому я решил отойти от таких очевидно творческих профессий как архитектура или стать художником,
например.
М.П.: Сейчас давайте сделаем шаг назад. Я пытаюсь вспомнить себя в 15 лет и даже поколение, которое было
после меня в 15 лет, мы нифига политическими вещами не интересовались в наши 15 лет и это было в 99
процентах случаях. Как так получилось, что в столь юном возрасте, в смысле, что случилось, что
переключилось, почему стало вдруг интересно и так далее?
Е.Ч.: Когда я говорю 15 лет, это, наверное, преуменьшение или преувеличение, потому что.... И мне
кажется, политика, не то чтобы даже политика. Я начал заниматься тогда, интересоваться активно, а просто
видеть разницу в том, как живут люди здесь и там. Я начал, когда мне было лет пять еще, вот когда ты
живешь в однокомнатной квартире, у тебя бухающая мать, отец работает 24 на 7, вы живете с собакой с
ротвейлером, которой чуть-чуть… которая чуть тебя не ест каждые сутки, потому что дома никого нет, и ты
в этом процессе еще живешь вокруг наркоманов, и ты в такой окружающей среде, смотришь по телевизору по
«Первому каналу» «Один дома» и фильмы там о Рождестве, как совпало по времени, о Рождестве и как люди
живут в целом, и ты видишь, что в обычном кино американском, которое очевидным образом демонстрирует
пример такой, как среднестатистическая американская семья живет и ты увидишь разницу между своей жизнью
и жизнью обычных людей в Америке и это на меня всегда производило большое впечатление, когда я был
именно маленьким ребенком. Потому что я жил в таком как бы осознание нехватки, то есть мне казалось, вот
почему я живу в одной комнате, почему у меня нет своей комнаты, но это когда лет пять было, это о таких
абсолютно таких естественных, животных процессах, такое чувство недостатка и, наверно, несправедливости,
оно всегда было. Я просто видел и мне всегда более того не было непонятно, почему другие люди этого не
видят или люди, которые это видят, они это отрицают. Отрицают, они отрицают превосходство других людей
над ними и продолжают как-то уповать на свой быт, искать какие-то определенные вещи в этом быту,
которые, казалось бы, духовно превосходнее тех вещей, которые мне были интересные, американская
культура, жизнь, какие-то мультфильмы. У меня просто тоже так построились отношения с родителями, с
отцом, когда они развелись с матерью я жил всегда с отцом, и он мне сказал сразу: «Я не имею права тебя
учить жить, потому что я сам не знаю как это делать, поэтому ты живешь для себя, решаешь конфликты сам
за себя, учишься для себя и так далее». И поэтому... Я просто сейчас сравниваю свое детство с детством
моих ровесников в России и у меня многих фильтров, естественных, культурных, их не было вообще. То есть
я мог смотреть, что хочу, независимо там эта фильмы для взрослых или какая-то контркультура. Я всегда
это впитывал. Это было моей ответственность выбирать, что важно и что правильно или неправильно, то есть
у меня не было такого «вот это плохо, это хорошо», мне приходилось самому это изучать и как-то оно вот
вылилось в подобное отсутствие такой сильный идентичности, причастности к чему-то очевидному,
культурному в Калининградской области как минимум.
М.П.: Скажите, вы когда посмотрели первый раз фильм «Он вам не Димон», вы что подумали?
Е.Ч.: У меня всегда больше было и есть восхищения с технологической точки зрения, как это все удается
Алексею Навальному и его команде предоставить зрителю в такой очень яркой обложке, которая повлияет на
огромное количество людей как раз таки эмоциональным образом, которым она на меня не влияет, но она
должна влиять таким образом на многих людей. Собственно только так, наверное, можно продвигать вот эту,
вот это делать shift в понимании мира у граждан. То есть для меня это больше было: «Да я понимаю, оно
так происходит», оно было больше такое профессиональное восхищение, нежели эмоционального недоумения по
поводу там миллиардов Дмитрия Медведева. И еще любопытный сам процесс, как они нашли, то есть вот такие
моменты больше, чем что-либо.
М.П.: В какой момент, вы можете рассказать, в какой момент, вы не то чтобы просто пришли в штаб
Навального, а стали фактически руководителем в городе этой структуры. Вам совсем было немного лет, то
есть как, это же ответственность, мой вопрос в том, как вы решились на это?
Е.Ч.: Хорошо. Я просто подал заявку. Это как раз был момент, когда Алексей Навальный объявил, что будет
выдвигаться в президенты, это декабрь был семнадцатого года, нет, не 17-го, 16-го. И вот как раз таки
как «он вам не Димон» вышел через несколько дней, когда все университеты прислали отказы или
недостаточно денег, я понял, что мне приходится еще один год брать и чем-то заниматься, но еще один год
готовиться к экзаменам, это было бы абсолютная мукой. И тут я вижу в социальных сетях: «Калининград ищет
координатора». Заявка выпала, я подумал, посидел. Ну, я склепал CV, отправил, у меня первое интервью с
региональным менеджером, потом второе, потом мне говорят «ну все, следующее с Леонидом Волковым». Я
такой: «Ух ты». Это что-то далеко заходит слишком. Я такого не ожидал, и все, мы поговорили с Волковым,
я очень нервничал, вставлял английские слова и он тоже потом вставлял английские слова и я понял, что мы
на одной волне, мне стало проще. Я спрашиваю: «Ну что вы думаете?». Он: «Ну ничего, попробуем, как бы
как быстро наймем так и уволим, если ты не справишься». На меня как-то огромный такой ну не то что груз
ответственности, но значительно, я прям принял это как вызов и все. И дальше они еще думали, ну потому
что мне было всего 19 лет в тот момент, никакого вообще рабочего опыта они такие: «Ну давай, попробуем».
М.П.: Ок, расскажите, как вашей жизни появились силовики. Вы помните первую встречу, в смысле, когда
пришли за вами, я имею в виду, когда какие-то вопросы именно конкретно к вам появились?
Е. Ч.: Интересный вопрос, потому что у меня был ряд таких вот встреч с ментами, с полицейскими, эшниками
и силовиками в целом в первые два дня после открытия штаба. Очень интересно, потому что мы только
открыли штаб и в это же утро у меня уже были обстреляны окна пейнтбольными оружиями, нарисована свастика
на подъезде. Это в первое утро, еще даже до открытия штаба. И потом вот они в первый же день пришли к
нам, устроили рейд, меня в тот же день, когда мы поехали за газетами в аэропорт, меня там задержали и
продержали 3 часа. И мы что-то общались с ними, они мне какие-то задавали тухлые вопросы и вот в первые
же дни вот это случилось. Потом на на следующий день, то есть это третий день кампания той в
Калининграде, я заболел достаточно сильно и мы пошли раздавать листовки и нас тогда приняли полицейские
без подтверждения (как это называется по-русски?) никаких warns не было, я помню упал, я не хотел,
отказывался идти с ними в полицейский участок, сел в лужу, ну не то что в лужу, сел на пол, говорю:
«Никуда не пойду» и меня начали, меня и моего товарища Марка начали через лужу просто тащить менты и это
в третий день работы. Я думал, что такое, когда это все закончится. И мы сели, говорим: «Никуда не
поедем». Приехал старший полицейский, даже фамилию помню, Команицын, майор вроде, и сидит Марк, снимает
на телефон весь процесс и подходит к нему мент, вот этот Команицын, на ухо ему что-то говорит и я смотрю
на Марка лицо и я вижу, что просто чувак думает, что он завтра вылетает в Израиль по иммиграции
еврейской, он понял в тот момент, что он больше не хочет заниматься политической деятельностью. Но в тот
момент просто Команицын на ухо прошептал, что сегодня Марк будет умываться кровью, ну и конечно же все
было в порядке в конце. Но это было очень страшно в тот момент и мне было просто удивительно, откуда
столько прессинга в первые несколько дней и непонятно было, куда это пойдет. Мне сложно было представить
в тот момент, когда меня везли всего мокрого с ангиной в полицейский участок, что будет дальше. Я просто
понимал, что нужно просто идти вперед, дальше работать и все.
М.П.: Вы сейчас описываете так эти встречи с силовиками, что, не знаю, вольно невольно, в какой-то
момент, мне стало бы по себе или возможно даже страшно. Вам было страшно?
Е.Ч.: Мне было всегда страшно каждый раз в момент, когда что-то опасное происходило, но очевидным
образом, животным образом тебя электризует, и потом оно так же быстро сходит, там через несколько дней и
ты не замечаешь, как ты стал то ли менее... То есть твой организм как-то приспосабливается, но люди
вокруг видят, что ты становишься более нервозным, более каким-то безбашенным и чуть-чуть сумасшедшим в
процессе. То есть такая есть очень негативная прогрессия, которую люди видят вокруг, но ты сам этого не
замечаешь, ты просто к этому привыкаешь и идешь дальше, еще что-то получилось, привыкаешь, идешь дальше.
А потом доходит до такого момента, когда ты жить без этого не можешь, когда ты сидишь в штабе, где-то
это было в октябре, я просто помню, сидим с Олегом, моим заместителем, смотрим друг на друга и понимаем,
что нам скучно, потому что последний опыт был недели полторы назад и ты уже начинаешь подлениваться, ты
уже начинаешь как-то относиться ко всему как к должному. И тут приходит полицейский снова и тебе это
заряд адреналина и ты бежишь дальше. И к сожалению, мне кажется в какой-то момент происходит switch,
когда ты уже не можешь без этого жить. И мне, например, сейчас непросто жить без этого.
М.П.: Прям нужно написать книгу «Обыски как способ активизации политической деятельности».
Е.Ч.: Да, да, да, да.
Э.А.: Ну это получается, как «я сейчас покажу», или просто активизирует?
Е.Ч.: Я же понимаю, что я делаю все правильно. И вот если я сейчас остановлюсь, то я дам слабину. А
потом в какой-то момент оно из вот этого превратилось просто как в должное, как важная величина
окружающей среды и ты как будто едешь на горящем велосипеде очень быстро и понимаешь, что ты уже не
можешь остановиться, потому что если остановишься, то ты сгоришь.

И.Ш.: Айдар Губайдулин устраивал свою личную и профессиональную жизнь в Москве. В политическую жизнь не
был сильно вовлечен, но на митинги ходил. Во время митинга в Москве, 27 июля, бросил в сторону
росгвардейца пустую пластиковую бутылку, и теперь бросает их автоматы депозита в Вильнюсе, потому что
находится в международном розыске как фигурант «Московского дела».

А.Г: Я родился в Уфе, это город в центре России, республика Башкортостан. Я там жил 17 лет, почти 18.
После школы поступил в МФТИ [Московский физико-технический институт]. Приехал в Москву. Закончил
магистратуру, сразу после магистратуры взял ипотеку и начал жить, продолжил работать.
И.Ш: А какое расстояние от Уфы до Москвы?
АГ: Больше тысячи километров, 1100-1200.
И.Ш: Ого. Это сколько вы должны ехать?
А.Г: На поезде — примерно 24-26 часов. На первых курсах не было толком денег, поэтому мы ездили на
поезде и это было мучительно, потому что долго, потому что поезда в России не очень современные, мягко
говоря. Потом начали на самолетах — там попроще, лететь около 2 часов.
И.Ш: А в Уфе вы не хотели остаться, там же у вас есть университет?
А.Г: Да, там несколько университетов, но там особо нечего ловить. Несмотря на то, что это
город-миллионник, и вроде бы как-то там люди живут…
ИШ: Да, в Вильнюсе 500 тысяч.
А.Г: Да, в Вильнюсе 500 тысяч. Но там особо нет перспектив. Я никогда бы там не смог получать столько,
сколько получал в Москве, ну и расти особо было некуда. Я для себя не видел там никакого будущего.
И.Ш: То есть, там не нужны программисты?
А.Г: Там нужны программисты, наверняка там есть какие-то местные студии, но я не думаю, что там возможен
крупный карьерный рост, там нет таких крупных компаний, как «Яндекс», «Mail.ru», «Сбербанк». Это
какие-то частные мелкие студии, там работает 10-20 человек.
И.Ш: Твои родители, они хотели, чтобы ты учился в Москве?
АГ: Я думаю, они, наверное, хотели какого-то успеха, но в то же время у них было чувство, что это другой
город: «Как ты там будешь один?!».
И.Ш: У тебя большая семья?
А.Г: Мама, отец и брат.
И.Ш: Младший, старший?
А.Г: Брат старше меня на 15 минут.
И.Ш: А, близнецы?..
А.Г: Мы не близнецы, мы двойняшки. Мы внешне вообще не похожи, и характером не похожи.
И.Ш: И в целом твои родители были довольны, как у тебя все сложилось, успешно, да?
АГ: Да.
И.Ш: И тут вот так все обернулось. Они как-то делились своими ощущениями, мыслями, чувствами по поводу
того, как все произошло?
А.Г: Думают… В принципе, у них мысль, такая идея одна: «Че тебе не жилось спокойно? ! У тебя была
работа, были друзья, была своя квартира, жил бы, работал, нашел бы девушку, построил семью и жил бы как
все люди. И здесь ты, не знаю, поставил на все крест, теперь ты не можешь вернуться, вдали от родины,
вдали от нас». Ну, у них такие мысли сейчас.
ИШ: А до этого они тебя поддерживали? Ты высказывал свои соображения, о том, как устроена жизнь вокруг,
политическая система, как ты ко всему относишься? Ты с ними обсуждал это?
А..Г: Я ходил на митинги начиная с 2017 года, старался не пропускать такие крупные события. Пару раз,
наверное, я сказал, что хожу, но особой поддержки не нашел, потому что это был страх: вдруг повяжут,
вдруг посадят. Поэтому я старался не распространяться об этом.
И.Ш: Но они просто боялись за тебя, за твою судьбу? И при этом они как-то политически поддерживали тебя,
они были за одно с тобой? Или они вообще политически твои оппоненты?
А.Г: Они не политические оппоненты, они, конечно, видят, что происходит в стране, но у них, наверное,
больше такая позиция: «Занимайся своей жизнью, как-то развивайся, карьерно, не знаю… и никуда не лезь.
Ты все равно ничего не изменишь, это бесполезно, ты можешь себе только жизнь сломать, если что-то
случится — даже если тебя не посадят, ты будешь на митинге и тебя там изобьют, что-нибудь тебе сломают,
будет сотрясение какое-нибудь…».

И.Ш.: Бывший координатор «Открытой России» в Чебоксарах Дмитрий Семенов осенью получил политическое
убежище в Литве. Пришлось сменить фанатскую прописку в секторе «Локомотив-Москва» на «Жальгирис». Мы уже
делились его рассказом о службе в Росгвардии, в этом эпизоде подробнее.

Д.С: Я по национальности абсолютно чуваш, нисколько не русский. Оба родителя у меня чуваши. У меня нет,
может быть, каких-то характерных визуальных черт…
И.Ш: Какие это визуальные черты?
Д.С: Ну, сейчас все в принципе настолько перемешано, размыто, что это мало кто, но в какой-нибудь Южной
Чувашии, в деревнях это более смуглая кожа, определенные черты лица, похожие на татарские, башкирские —
не сильно похожи, но ближе в ту сторону. В Татарстане и Башкортостане много таких людей с ярко
выраженными национальными чертами лица, но в Чувашии — гораздо меньше. И более того, я даже в принципе
знаю язык. Говорю может быть плохо, но если будут говорить, буду понимать все. Вообще получилось так,
что я среднюю школу заканчивал даже не в Чебоксарах, а большую часть жизни жил в городе Цивильск — это
30 км от Чебоксар, маленький 15-тысячный городок.
И.Ш: И вот учились, а политикой тогда уже интересовались?
Д.С: Из любви к истории вырос мой интерес к политике, тоже еще со школьных времен. Но поскольку, когда
тебе 14-15, это такой юношеский максимализм. Моя школьная тусовка в нешкольное время были всякие
неформальные движухи, я с панками тусовался, например, и ходил тоже какое-то время — ирокез, серьга в
ухе, косуха, автостоп, все вот эти дела. И оттуда у меня проявился, в 9-10 классе, что тусить с панками
— это не интересно, надо еще что-то интеллектуальное, разбавлять это все. Тогда у меня появился интерес
к Национал-большевистской партии Лимонова. У меня был знакомый, который был старше меня, учился в
колледже, и у него однокурсник как раз был одним из лимоновцев. И он говорит: «У меня этой «Лимонки»
дома куча, этих газет». Я говорю: «Давай мне читать». Я читал эту «Лимонку». Потом у меня уже ближе к
университету, 11 класс, первый курс, начался проявляться интерес к анархо-антифа движению, потому что
это сильно связано с панк роком. Был период, когда у меня были хорошие знакомые, которые тусовались со
скинхедами, с радикальными националистами. И уже когда я учился на первом курсе, у меня в голове
сложилась картина мира, своя, может быть, наивная. Я для себя понимал, что для меня хорошо, что плохо.
Это был как раз 2007 год, и в декабре были выборы в Госдуму. Права голоса тогда у меня еще не было,
через неделю после выборов мне исполнялось 18. По телевизору показывали предвыборные дебаты, и я по
утрам, по вечерам, папа у меня смотрел, и я тоже за одно, краем уха. И один раз я услышал, как очень
интересно выступали партии, которые мне очень понравились, то что они говорят, я с ними согласен на 90%.
Это была партия «Союз правых сил». Мне тогда очень понравился Борис Немцов, и партия в целом, я даже
хотел вступить, но совсем сразу после этих выборов партия распалась на два крыла, на «Правое дело»,
вместе с Гозманом и с Надеждиным, и Немцов с более независимой частью объединился с Каспаровым, с
прочими людьми, и они создали движение «Солидарность». Тогда я начал интересоваться движением
«Солидарность», заходил на сайт, думал, может есть региональное отделение в Чувашии — я с удовольствием
вступлю. Регионального отделения в Чувашии не оказалось, я подумал: «Подожду, пока кто-нибудь откроет и
обязательно вступлю».
И.Ш: А себе в голову не приходило мысль, что надо самому?
Д.С: А вот она и пришла, буквально через несколько месяцев — почему бы не сделать это самому, сколько
мне тогда было лет? Наверное, 19. И я списался еще через «вКонтакте» тогда с Ильей Яшиным. И так это у
меня все и завертелось. И уже в 2011, в августе, тогда мне было 20 лет, к нам в Чебоксар приезжал Борис
Немцов, и в 20 лет большая часть организации [мероприятия] легло на меня. Я очень этим горжусь, что в 20
лет у меня получилось организовать такое мероприятие в Чебоксарах.
И.Ш: И сколько на нем было человек?
Д.С: Там сначала была презентация Бориса Немцова «Путин: итоги», потом у нас была учредительная
конференция регионального отделения движения «Солидарность», и потом вечером был митинг. Мы так по датам
подгадали, что митинг в рамках «Стратегии 31», и соответственно подгадали, чтобы Немцов потом там
выступил. В зале, когда была презентация доклада, было очень много народу: зал, рассчитан на 50-60
человек, и все места были заняты, куча народу еще стояла сбоку. Приехало много провокаторов с Нижнего
Новгорода, из Москвы, с движения «Наши». И было еще забавно, когда мы перед мероприятием днем повели
Немцова погулять по набережной Волги, это было 31 августа, тогда было жаркое лето, и было очень тепло,
даже 31 августа, жара по 30 градусов. И Борис такой говорит: «Давайте искупаемся». Я не пошел, но один
из наших пошел с ним, реально пошел купаться. Там на пляже не было много людей, но были люди, кучками
загорающие, отдыхающие. И два мужика его узнали, подошли к нему поздороваться, и он такой: «У меня через
час будет презентация, давайте приходите» — и они реально пришли, и пришли потом еще вечером на митинг.
Митинг тоже, если обычно «Стратегия 31» собирала 30 человек, то Немцов собрал 200-250 человек, тоже
площадь небольшая, но она была заполнена.
И.Ш: А вы захотели отделения «Солидарности» в Чебоксарах, в Чувашии — для чего? Какие проблемы вы хотели
решать?
Д.С: В тот момент это было нечто более идеологическое, нежели решение каких-то практических проблем.
И.Ш: Потом что-то поменялось?
Д.С: Потом, с возрастом, когда ты взрослеешь, больше погружаешься во взрослую жизнь, больше
сталкиваешься с различной бюрократией, с различным произволом местных властей, ты уже понимаешь, что
твой регион — один из самых бедных в России (кстати, зарплаты там до сих пор 28 000 рублей, 400 евро,
средняя официальная зарплата, минимальная еще меньше). Ты видишь несменяемость власти, ты видишь, что
честных выборов нету, начиная от муниципалитета твоего маленького города и заканчивая главой республики.
Опять же 2004 год, отмена выборов губернаторов после Беслана, посадка Ходорковского… И вот это все
накапливалось, я считал, что это несправедливо, и против этого надо бороться.
И.Ш: А что вас перестало устраивать в лимоновцах?
Д.С: Мы перестали с ними общаться после украинских событий, конечно. Перестали выходить на совместные
акции, когда их «Стратегия 31» превратилась в митинг в поддержку Донбасса. Но при этом на личностном
уровне мы все равно общались, здоровались, я бы не сказал, что мы для друг друга стали нерукопожатными.
Но идеологически мы стали абсолютными антиподами, на этом разошлись идеологически.
И.Ш: А как вы попали в армию?
Д.С: Я закончил университет, и мне надо было идти в армию, так как я знал, что отсрочек по здоровью у
меня, судя по всему, нету. И получилось так, что я защитил диплом и сразу же, на следующий день ушел в
армию, даже не получив диплома. Сразу забрали. Конечно же, там были, насколько я понимаю, политические
моменты, связанные со мной, потому что на тот момент «Центр Э» [Главное управление по противодействию
экстремизму МВД России] и ФСБ уже прекрасно меня знали. Даже когда были мои первые митинги, когда я
учился на втором, третьем курсе университета, буквально на третий митинг меня сразу позвали на беседу в
«Центр Э», где был такой намек: «Если ты продолжишь выходить, то учиться ты больше там не будешь». И с
армией тоже связано, мне разные мои знакомые говорили, поскольку у меня маленький городок, 15 000-ый,
все друг друга знают, есть соседи влиятельные, крупные бизнесмены в городе, либо связаны как-то с
муниципалитетом, мне говорили, что был звонок в военкомат нашего города из ФСБ, была дана такая
установка, чтобы «отправили тебя куда-нибудь подальше служить».
И.Ш: И куда вас отправили?
Д.С: А отправили меня как-раз не подальше, хотя изначально… Как происходит в армии: вы приезжаете на
призывной пункт региона, где со всех городов региона съезжаются люди, и можно, если повезет, в этот же
день уехать, на следующий, а можно ждать неделями, когда, словно говоря, тебя «купят». То есть,
приезжают «покупатели», офицеры из различных воинских частей со всей России, изучают все анкеты, кто им
нужен, набирают команды, и везут с собой в воинскую часть. Получилось так, что спрашивают: «У кого есть
права?». У меня права были, при том в категории B-C, то есть грузовые машины я водить тоже мог. И из
одной из частей приехали люди, которые набирали как раз всех, кто есть с правами. Это была часть в
Кемеровской области, в Юрге, в тайге. Я должен был уже все, ехать туда. Но у меня получилось совершенно
случайно, в последний момент соскочить, приехали в эти же дни еще одни «покупатели», из внутренних
войск, из Москвы. Там был старший лейтенант и прапорщик. Старший лейтенант был как раз родом из Чувашии.
И буквально в последний момент как-то удалось напроситься к ним в часть, я понял, что лучше Москва, чем
тайга. И так попал во внутренние войска. В чем плюсы внутренних войск и Москвы? Москвы — понятно, там
редки случаи откровенной дедовщины, все-таки все дивизионное командование там, постоянные проверки.
Плюсы в том, что эти внутренние войска и «Росгвардия» — ты постоянно ходишь патрулировать метро,
вокзалы, охранять концерты…
И.Ш: Это какие годы были?
Д.С: 2012-2013, я в 2012-ом шел, в 2013-ом вернулся.
И.Ш: Что было в России в 2012-ом году?
Д.С: Болотная, я после Болотной ушел, через полтора месяца.
И.Ш: Вы участвовали в каких-то митингах на «той» стороне, другой?
Д.С: Нет, меня не брали. Я так понимаю, это была установка. Меня один раз взяли по ошибке, сейчас я к
этому приду. Меня в армии частенько переводили из части в часть. То есть, постоянно приходила бумага из
ФСБ, что перевести в эту часть, перевести в ту часть. В итоге я закончил в той же части, где и начинал.

Но я говорю, что меня не брали на все эти акции, один раз, когда меня переводили в ту самую часть, с
которой я начинал, только прибивая в нее я примерно в 11 утра – а у них в 13.00 или в 13.30 как раз
выезд на Стратегию 31. Вот это все построение, там не хватает людей в роте, в которую меня отправили.
Они такие: «О, у нас новенький пришел, давай, ты поедешь с нами». Вот в суматохе они меня взяли в тот
раз, по ошибке. А так обычно не брали.
ИШ: Вы были там?
ДС: Я стоял в оцеплении, кстати, даже есть фотография «вКонтакте, у меня есть Вконтакте. Кто-то из
пропагандистов, из местных не особо читаемых Youtube каналов, они использовали ее с таким посылом:
«Смотрите, судьба загнала так, что пришлось бить своих». А фотка такая, что полиция ОМОНа начинает
винтилово, а мы стоим в оцеплении, у этих заборчиков. И когда идет винтилово, куча людей начинает эти
заборчики сносить. И на фотке я стою, держу, чтобы никто не упал, и заборчик не упал. Удачная фотка
получилась (ухмыляется).
И.Ш: А какие объяснения, почему вас переводили?
Д.С: Я для себя это объясняю исключительно тем, что это просто морально тяжело. То есть все равно в
армии есть такая вещь, что вы служите в части, проходит полгода, приходит новый призыв. По умолчанию
командир роты дает больше обязанностей и функций новому призыву, нежели тем, кто уже полгода прослужил.
Ну и ты уже там с кем-то сдружился, какие-то доверительные отношения. А когда постоянно в новую часть,
все это надо выстраивать заново. Ты прослужил полгода, приходишь в новую часть, и ты приходишь опять как
новый. Ты никого не знаешь, и к тебе такое отношение, как к новому, хотя ты уже полгода служил. Я думаю,
это исключительно было связано с моральными проблемами. Плюс, еще был такой момент, что, когда меня
перевели уже в последний раз в ту часть, с которой я начинал, там меня начали вызывать на разговор с
сотрудником ФСБ. В каждой воинской части есть прикомандированный сотрудник ФСБ. А разговор был — попытка
вербовки. Они обещали золотые горы: «Давай, ты будешь с нами сотрудничать, наши коллеги из Чебоксар уже
на тебя досье дали, когда тебе надо будет пойти в увольнение с армии, всегда мы тебя будем отпускать по
«гражданке», ты вот только ходи». А я был знаком со многими людьми, которые имели отношение к
организации митингов на Болотной. И они копали под конкретных людей, как раз тогда заворачивалось
«Болотное дело». «Ты будешь ходить, с ними встречаться, а потом докладывать нам, о чем там шел разговор.
А потом, когда закончишь армию, будешь с нами сотрудничать, в Москве останешься». Короче, золотые горы
обещали. Об этом был разговор (ухмыляется).
И.Ш: А какие ребята вас окружали в «Росгвардии»?
Д.С: 30-40% всех росгвардейских частей — на тот момент, сейчас, я думаю, то же самое — это выходцы из
северного Кавказа: Дагестан, Ингушетия, Чечня. Которые из Чечни, во-первых, в принципе не брали. И они
делали по-хитрому, они прописывались в Дагестане и шли как дагестанцы.
И.Ш: То есть, они хотели?
Д.С: Для них это неплохая возможность потом вернуться и сделать карьеру в правоохранительных органах,
это хороший социальный лифт.
И.Ш: А почему армии было интересно, что бы служили люди оттуда?
Д.С: У внутренних войск это считаются одни из самых низких по статусу, вообще, по иерархии в структуре
российской армии. И поэтому туда берут северный Кавказ, в остальные многие части не берут. Туда часто
берут людей с судимостями, у которых была условка за кражу или наркотики. Поэтому считается, что самый
сброд понабирали. Ну и тех людей, у которых степень здоровья — на грани, годен или не годен.
И.Ш: То есть, это как в советской армии были строительные войска?
Д.С: Да. По статусу так же считается. ВДВ — элита, спецназ, военно-воздушные силы. А внутренние войска —
это краснопогонники. Полиция, менты, как в России говорят. А вот сейчас это, наверное, меняется, когда
это стало «Росгвардией», туда начали вливать деньги, я думаю, статус стал повыше.
И.Ш:А как вы вообще объясняете их жестокость и такую лояльность?
Д.С: Это психология. Когда вы попадаете в закрытое, однополое общество, те же самые тюрьмы, те же самые
СИЗО, пытки, люди становятся ожесточеннее, а тем более, когда вы приходите и идете с такими наивными
мыслями, что «я вот сейчас приду и создам вокруг себя такую атмосферу, что все будет хорошо». Между
прочим, как я говорил, в самой первой части нам это удалось, создать такую атмосферу. А потом, когда я
приходил, — ну, там уже такие устоявшиеся порядки, ты либо под них как-то подстраиваешься, к ним
привыкаешь и понимаешь их, ты можешь активно не пропагандировать их, но ты все равно под них
подстраиваешься. Там были такие примеры, когда есть у кровати шкафчик, где у тебя личные принадлежности
— зубная паста, зубная щетка, бритвенные принадлежности. И вот тебе надо идти на службу в метро, или
выезд на футбол. Сначала ты готовишь форму, все должно быть гладко выглажено, как полагается. А потом
проходит смотр на плацу, где кто-то из офицеров, командиров с самой части или из замов [заместителей]
осматривает весь личный состав, и, если есть какие-то примечания, ты идешь исправлять. Все должно быть
выбрито, все кантики, борода… И вот, тебе нужно готовиться, начинать бриться, ты залезаешь в свой
шкафчик, а у тебя там кто-то уже порыскался и твоя зубная паста и все твои бритвенные принадлежности
украдены. Что тебе делать? Ты идешь в соседний шкафчик и берешь.
И.Ш: Чужие.
Д.С: Да.
И.Ш: Это идет по цепочке.
Д.С: Это идет по цепочке! Кто-то абсолютно нечистоплотный человек, там же положена зарплата на эти
личные принадлежности, ну опять там, в пределах 10-15 евро, копеечная. Которой на месяц тебе хватает
купить вот эти личные принадлежности. И кто-то эту зарплату спускает не на то, у кого-то своровал, и это
идет по цепочке. Никак не поменять. Находится один такой нечистоплотный, и всем приходится под это
подстраиваться, потому что у тебя нет выхода. Поэтому я и говорю, что это психология, ты становишься
такой, скорее всего. Хотя, наверное, многие люди совершенно нормально воспитаны. Хотя опять же, если
брать «Росгвардию», что туда берут людей с Северного Кавказа, людей с судимостями, может быть есть
какой-то внутренний смысл в том, что эти люди больше…
И.Ш: Дистанция больше и уровень агрессии
Д.С: Да, кстати, может в этом есть какой-то хитрый смысл.
И.Ш: А когда эти люди Росгвардии становятся участниками судебного процесса в качестве пострадавших за
сколотую эмаль, за сильный удар пластиковой бутылкой, за любое дуновение ветра в их сторону — какой
здесь механизм работает?
Д.С: Во-первых, это люди подневольные. Я тоже часто размышляю над этим вопросом. Это, наверное, проблема
духовного, без кавычек, воспитания российского общества, морально нравственного воспитания. Я очень
часто рефлексирую на эти темы и проецирую эти моменты на себя. Когда сажают человека — а что было бы,
если бы это был я? Что было бы, если это был мой сосед, мой друг? А вот они, к сожалению, не
рефлексируют. Я думаю, это проблема морально-нравственного воспитания. Хотя опять же, бывают
исключительные случаи, вот сейчас в московском деле некоторые отказываются от показаний, от претензий.
Вплоть до увольнения — их после этого увольняют. Видимо, эти люди как я, моего типажа. А в основном
людей абсолютно не заботит чужая судьба. Моя хата с краю… Это во всем, начиная от межличностных
отношений на бытовом уровне, и это все проецируется на все эти вещи.
И.Ш: Мы можем по чуть-чуть двигаться к некоторой развязке, да? Вы остались в Москве, или вернулись после
армии?
Д.С: Я вернулся, я очень убегал (ухмыляется). Говоря о разговорах с силовиками, они копали под
конкретного человека, который, кстати, сейчас находится тоже в Вильнюсе, его зовут Иван Тютрин. Один из
организаторов «Форума свободной России», помощник Гарри Каспарова. На тот момент он просто был
исполнительным директором движения «Солидарность», его хотели тоже подвести под Болотное дело. Они
копали конкретно под него, и когда я приходил на беседы, мне офицеры ФСБ ребром ставили вопрос: «Ты
будешь с нами сотрудничать или нет?». Я, понимая свою безвыходную ситуацию, всегда говорил им, что мне
надо подумать. Потому что мне нужно придумать план, как не сотрудничать с ними. И они мне на это
говорят: «Выбора у тебя нету, абсолютно никакого, нет времени подумать». Я понимаю, опять же, что ты в
закрытом обществе, у тебя нет интернета, ничего, и ты можешь сказать «нет», и если ты человек
сильной-сильной закалки, как советские диссиденты, то, наверное, они бы сказали «нет». Я, к сожалению,
не такой сильной закалки, я сказать «нет» не мог, я им сказал «хорошо». И тогда он сказал: «Садись, при
мне, заходи в свой аккаунт «вКонтакте» и пиши Тютрину: «Вот, у меня будет увольнение, когда бы мы могли
встретиться? Хочешь встретиться?». Я написал. Дальше я вышел от его, он такой: «Все, я тебя через 2-3
дня приглашу, опять зайдешь из компьютера в аккаунт, может быть, он ответил». Я думаю: что-то надо
делать. Подхожу к одному из своих сослуживцев, говорю: «Дай телефон позвонить, потому что мой наверняка
слушается». Звоню к своему младшему брату домой, говорю: «Заходи в «Скайп» мой, вот пароль, найди там
Ивана Тютрина, и напиши ему. Скажи ему, кто ты, и скажи, чтобы в никаком случае, пусть никогда не
отвечает на мои сообщения «вКонтакте», потому что все это читается, ФСБ на него копают». И я успел его
предупредить после того, как я ушел из армии, мы это с ним обсуждали, вспоминали этот момент, и он,
кстати, вскоре после этого с семьей тоже уехал в Вильнюс, потому что под него копали. После этого опять
эти ФСБшники вызывали к себе в кабинет, я такой — ну, не отвечает человек, не знаю, что я могу поделать,
не отвечает и не отвечает. Они такие: «Ну окей». И когда уже приближался день моей демобилизации из
армии, мне этот капитан, Дубовой, по-моему, у него фамилия была, даже запомнил. Он мне говорил: «Когда
ты сейчас выйдешь через пропускной пункт, за ворота, мы с тобой встретимся, посидим, кофе попьем,
пообщаемся о дальнейшем сотрудничестве». Мне это вообще не надо и нисколько не хотелось. Я, наверное, за
полчаса до выхода отключил свой телефон, и со своими сослуживцами мы собирались, человек 5-6, с кем
хорошо общались в части, выйти из части, у нас там одна дорога до метро в Москве, и там у метро есть
«Макдональдс», там посидим, поедим наконец-то нормальной гражданской еды, выпьем по пиву. И я им говорю:
«Вы, ребята, идите, а я логически знаю, что как-то можно в круг обойти, пойти не по одному пути, потому
что знаю, что нарвусь на его, если пойду по этому пути, а я к вам присоединюсь уже у метро». Я
быстренько вышел и ушел, и с тех пор мои контакты с ним прекратились.
И.Ш: И чем занимались, когда приехали домой?
Д.С: Первые полгода я возвращался в гражданскую жизнь, наверстывал все, что за год я не знал, читал все
сайты, новости, чтобы понять ситуацию. И в «Живом журнале» вижу, а у нас в Чувашии есть очень известный
политический обозреватель, журналист Александр Белов, что он пишет, что их новому интернет проекту
требуются корреспонденты-новостники, пишите мне в директ. Я ему написал, он мне — приходи на
собеседование. Я пришел, они такие — давай 2 недели испытательного срока, и так я у них остался
работать, осенью 2013-го года, и проработал я у них до весны 2016-го года. А весной 2016-того я от них
ушел, потому что я по конкурсу — как раз тогда уже несколько лет как вышел Ходорковский, и он заявил,
что он запускает такой проект «Открытые выборы», в ходе конкурсного отбора он отберет 20-25 человек из
разных регионов России, которые станут кандидатами в Государственную думу в 2016-ом году, и он будет
оказывать им поддержку. И так получилось, что в число этих 20 человек я прошел, выиграл конкурс, и
поскольку быть кандидатом это 24/7, постоянная работа, я уже работать у них не мог, и мы так
по-хорошему, по-доброму распрощались. И все лето 2016-ого у меня было посвящено избирательной кампании,
а потом, после выборов, в ноябре уже было создано движение «Открытая Россия», в которое я пошел и
избрался в Федеральный совет. Ну и отсюда уже начались все проблемы, которые привели меня в Литву
(ухмыляется).

И.Ш.: В следующем эпизоде проекта «Пока горит красный» — о «домашней» жизни в Новосибирске и
Санкт-Петербурге Анны Топчиловой, фигурантки дела «Сети»*, по которому недавно вынесли сроки от 18 до 6
лет, и Ирины Бирюковой, которая вместе с «Новой газетой» опубликовала видеоматериалы о пытках в
Ярославской колонии и некоторое время была вынуждена скрываться в Европе из-за угроз расправы. А в
ожидании следующего эпизода предлагаем послушать первый: «Интро. Может на всю жизнь» и почитать про
российских политических беженцев в Литве по адресу nanook.lt/poka-gorit-krasnyj

*«Сеть» — террористическая организация, запрещенная в России